О КУВАНДЫК.РФ - всё о городе

ИНФОРМАЦИОННЫЙ ПОРТАЛ

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Баннер
Баннер

Тамара Ясакова

E-mail Печать PDF


Родилась в селе Зиянчурино. Окончила филологический факультет Оренбургского пединститута. Работала в Чеботаревской средней школе учителем, завучем, директором. Ныне – корреспондент районной газеты «Новый путь». Талантливый прозаик. В 2012 году  году выпустила свою первую книгу новелл. Прочитать некоторые можно далее.

МАЕТА

Она впорхнула, как бабочка. Сиреневые рукава блузы крыльями трепетали от ветра. Красивая, яркая, выхоленная жизнью подруга говорила взахлёб об успешно-денежной работе мужа, удачно пристроившихся детях. Могла бы не рассказывать, видно без слов: она — образец женского довольства и счастья. Татьяну застала на огороде, та полола картошку. На голове платок, на ногах незаменимые во всякую погоду калоши, руки в земле. Смотрела на себя её глазами. Как под микроскоп попала. Слушала и не слышала городскую подругу-одноклассницу. Выплеснув новости о своей беспечной жизни, Нинка упорхнула. А Татьяна её же взглядом оглядела кухню. Тяжёлые, двадцатилетней давности шкафы, старчески дребезжащий холодильник, вёдра с помоями. В окно виднелась ожидавшая её картошка, дальше нетерпеливо мукающая и хрюкающая живность в сарае, куча навоза. Отчаянная бе­зысходность, спутанность по рукам и ногам этой ежедневной привязанностью охватили её. Раздражение, обида, злость на себя, на свою жизнь терзали сердце.

– Ну и какой прок от твоих пятёрок? Нинка училась на тройки, а живёт вон как. А ты что себе поставишь? – беспощадно допрашивала она себя. – Утром коровы, потом огород, вечером опять всё по кругу. Чистоту в доме не удержать: то муж насорит, наплескает, отмывая руки, то внуки уличную грязь затащат. Хоть убирайся, хоть нет. И никакого просвета.

Дни сбились с привычной колеи. Татьяну всё раздражало. Обыденные дела потеряли свою обязательность. Будто по инерции доила коров, полола грядки. Но не было того чувства удовлетворения и радости, которые наполняли её душу прежде при виде чисто выполотого огорода, запаха парного молока. Словно, как в сказке о Снежной королеве: ей в глаз попал осколок кривого зеркала. Деревенская жизнь тянулась к ней потрескавшимися руками, грязью дорог, запахом навоза... «Уехать, уехать, – убеждала она себя. – Но как и куда? Весь дом со всем хозяйством продашь за 200 тысяч. А в городе плохенький домишко тянет на 500 – 600. Откуда такие деньги?» Но мысль об отъезде въедалась в её сознание, отравляя день за днём. Нетерпеливо просматривала газетные объявления: «Требуются... Продаются... Сдаю...» Словно увязая в болоте, судорожно искала, за что уцепиться. И нашла: «требуются продавцы». «Смогу», – сказала, как приказала себе. Когда муж вернулся с рабочей вахты, сбиваясь, плача, выплёскивая обиду, жалобы, мольбу, – всё разом обрушила на него. Он молчал. Чувствовал себя виноватым. Потом ушёл во двор. Долго стучал молотком, что-то подлаживая. Неделю, пока он был дома, речь о переезде Тамара не заводила. Боялась услышать: «Нет». Уезжая, окинул взглядом двор, сад, потом посмотрел на неё, маленькую, заплаканную, замершую в ожидании его решения. «Попробуй. Только куда я приеду?» Не поцеловав на прощание, ушёл к автобусу.

Тёлочку продала соседке. Сердце даже не ёкнуло. Но когда красавицу Белочку увозили со двора, первый раз увидела, как плачет корова. Плакали глаза, только глаза, полные покорности и доверчивости к тебе, хорошей. Сердце оборвалось: «Что я делаю?» Но остановиться уже не могла. Закрыла дом. Уехала. Городская лихорадка будоражила мысли, волновала сердце. Первые сутолочные дни пролетели одним судорожным вздохом. А потом... Потом вдруг почувствовала неприкаянность, отчуждение, одиночество. С утра до вечера стояла одна в большом отделе игрушек. Время не двигалось. Раздражали глупое кукольное счастье, уродливые оцепеневшие зверюшки, непохожие на оставленных ею дома кошек, собак, цыплят.

Потом приходила к сыну, у которого временно остановилась. Готовила, прибирала и снова оказывалась не у дел. Молодые то в спешке убегали куда-то, то сидели с друзьями во дворе под яблоней. Она уходила под предлогом: «Ищу квартиру». Долго, дотемна шагала по улицам, выбирая подальше от шумного центра, там где люди не торопились менять дома на квартиры. Хозяйским взглядом оценивала чужие огороды, дворы. Сидевшие на лавочках жители рассматривали её молча.

Вспоминала, как в деревне она болтала со всеми встречными, охотно делясь и узнавая новости. А с какой радостью появлялась в обновке. Знала — заметят все. Не похвалят, так позавидуют.

Проходили дни. Нашла квартиру. Жила одна. Но ничего не менялось. Куколка-личинка в бабочку не превращалась. Муж задерживался на вахте всё дольше – «нужны деньги».

На выходные уезжала в деревню. Хорохорилась, делала вид, что всё складывается как нельзя лучше. Соседки завидовали: «Отмылась». А она металась по селу, заходя даже к тем, у кого раньше никогда не была. И говорила, говорила, с жадностью, взахлёб, наслаждаясь вниманием, участием, простотой понимания. Уезжала. Считала и пересчитывала дни до следующего выходного. Но и город удерживал горячей водой, готовыми вкусностями, лёгкой, по сравнению с сельской, работой. Жизнь раздваивалась.

Как-то вечером торопилась к сыну. И вдруг остановилась, споткнулась о призывное мычание. Гнали стадо. «Белка! Белка!» – закричала она. Корова шла к ней. Татьяна кинулась навстречу, обхватила мягкую шею, заглядывала в родные покорные глаза, целовала белый лоб. И неожиданно для себя запричитала слёзным плачем: «Да прости ты меня, родимая. Изломала я свою судьбинушку. Изломала, изувечила. Жизни доброй не приметила»...

Хлёсткий звук кнута заставил корову насторожиться. Она повернула голову, постояла и нехотя пошла в стадо. И снова свистящий удар хлыста. «А это тебе. Всё, пошла! Пошла!» – приказала она себе.

АМЕРИКАНКА

Было непонятно, зачем она здесь, в доме престарелых, среди тусклых, согнутых жизнью и непрощёнными обидами людей. Она была не от мира сего. Одевалась ярко, добротно. Ухоженные, серебристо-волнистые волосы обрамляли лицо, красоту которого старость не могла стереть, как ни старательно сминала морщинами и покрывала желтизною.

Изящная тросточка, с которой она выходила на прогулки, придавала ей особый шарм.

Любимое место — скамеечка под рябинкой, которая, как и она, была одинока среди похожих друг на друга берёзок парка. Здесь женщина читала, с наслаждением впитывая чужие печали и радости. Часто отрывалась от книги, то ли обдумывая, то ли сверяя прочитанное со своими переживаниями, воспоминаниями. Улыбалась, мечтательно закрывала глаза, приподняв голову и вдыхая запах увядающих листьев, цветов. Осень её жизни и окружающего мира умиротворяла естественностью течения бытия.

Откуда-то просочился слушок, что у неё дочь в Америке. И стала она Американкой, что ещё больше отдаляло её от старческого окружения.

Поступки этой женщины тоже не укладывались в привычные рамки.

Так, однажды она остановила директора дома престарелых, когда он, не обращая внимания на встречных постояльцев, показывал очередной комиссии содеянное им в годы его правления:

– Вы почему со мной не здороваетесь, Виктор Павлович?

Уважаемые гости с недоумением обернулись. Директор замешкался.

– Здравствуйте, – недовольно буркнул он и отвернулся, чтобы продолжить экскурс по местам своих благодеяний.

– Приятно познакомиться. Меня зовут Татьяна Алленовна.

Она протянула руку вниз ладошкой. Минутная пауза, и один из высокопоставленных шагнул вперёд. Подхватил опускающуюся сухонькую ручку женщины и поднёс к губам.

– Благодарю вас, – признательно-грустно прошептала она.

Американка уходила. Мужчины молчали.

С этого дня Виктор Павлович здоровался со старичками, а с Татьяной Алленовной непременно останавливался поговорить. Сначала эти встречи были случайными. Но потом заметили, что директор старается утром подойти к ней. Словно получает благословение на предстоящие дела.

День пожилых людей — главный праздник дома престарелых. Выступали самодеятельные артисты. Зрители подпевали всем залом песни, аплодировали частушечникам. Занавес начал медленно закрываться. Все зашевелились, задвигали стульями. Но на сцену поднялась Американка.

– Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным ­

чарам...

Это были стихи, забытые, невостребованные годами. Они походили на раненую птицу, пытающуюся взлететь. Тишина. Слова, непонятные, но проникновенно-волнующие, остановили шум, движение. Люди слушали. Тоска по жизни, пьянящей радостью и горем, любовью и разлукой, сжимала сердце. Неужели оно ещё не разучилось чувствовать? Лучше его не тревожить — пусть спит в усталом забытье. Поздно. Заболела, заныла, защемила душа. Отчаяние и тоска заливали её. Кто-то снова присел, стараясь не шуметь, другие облокотились на спинки стульев. Волна слов накатывалась, ворочая тяжёлые камни воспоминаний, сбивая дыхание, выдавливая слёзы. Американка ушла так же неожиданно, как и появилась на сцене. Старушки потянулись к выходу, не глядя друг на друга. Не помогали ни липкие сериалы, ни кривизна «Кривого зеркала» Петросяна. Хотелось другой жизни. Пусть с немощью, обидами, непониманием, но рядом с близкими.

Американку невзлюбили. В ней жил тот мир, где им не было места. Мстили мелко и пакостно. Прятали обувь. Забирали из холодильника её продукты. Ещё больше бесило то, что она молчала, словно ничего не замечала. Приближалась зима. Прогулки прекратились. Теперь Американка часами стояла у окна и смотрела на тропинку, уходящую в глубь сада. «Не засть свет!», – орали на неё проходящие мимо старухи. Она опускала голову, судорожно вздыхала и не уходила. Но как-то под вечер старушки в страхе выскочили из комнат, перепуганные неистовым криком: «Галя! Галя!» Американка металась у окна, дёргала за ручку, пыталась открыть форточку. И не переставая звала: «Галя, Галя». Потом беспомощно сползла на пол и заплакала. Через некоторое время подошла вахтёрша: «Вас ждут». Из всех дверей выглядывали любопытные. Некоторые вышли в коридор и во все глаза смотрели на Американку. Что с ней? Она стала как они: тряслись руки, сгорбилась спина, глаза смотрели в пол. Шаркая, она пошла вниз по лестнице. Её не было два дня. Все уже судачили, что приехала дочь из Америки и забрала её к себе: «Что им, богатым-то». Но через некоторое время всё выяснилось. Доктор, поёживаясь, неохотно ответил: «Да, приезжала дочь, уехала. Татьяна Алленовна у нас в больнице».

Хоронили, оплакивали её те же старухи. Пронесли гроб мимо её рябинки, которая с этого дня приняла её имя — Американка.

АФРИКА

Любит наш народ о малом как о великом говорить. Особенно это проявляется в названиях сёл, хуторов да деревенек. Чем не затрапезнее место, тем краше название. Послушаешь — просто рай земной: Благодатное, Благодарное, Благовещенка, Благовеянка... И каких только ещё «благ» нет. Так же решалась проблема и с чужеземными странами да заморскими городами. Париж? Да, пожалуйста, — вот он! За семь вёрст езжай – киселя похлебай. Москва, Киев, Одесса — и там можете побывать: по просёлочной дороге на лошадке легко доберёшься за минимальную плату. А чаще просто за разговор дорожный душевный. В Матвеевском районе нашей Оренбургской области издавна деревушку одну Африкой кличут. Привыкли давно – никто не дивится.

– Где живёшь? Да тут недалече, в Африке.

– Африканец, что ли?

– Ну да, все мы оттедова.

Только жизнь на месте не стоит. По связи телефонной куда только не доберутся. И однажды областному управителю потребовался наш глава. Секретарша, как полагается, взяла трубку: я за него. Если бы начальство Людку увидело, оно бы, конечно, главу не стало искать. У нас посетители никогда не жалуются, что председателя ждать приходится. Сидят и с Людки глаз не сводят. Она у нас всякий раз разная: красная, фиолетовая, жуковая, белёсая. Главе нашему незнающие люди с района даже замечание сделали: почто секретарш как перчатки меняешь. А одёжа на ней тоже непредсказуемая. На работу идёт, юбкой пыль метёт. Зашла, дверцу «шкапчика» открыла, появляется в короткой, прям по некуда, а бывшая нижняя часть поверх этой колоколом стоит. Балерина да и только. Кофточка у неё сначала с одного плечика спадает, потом с другого, а к обеду уже того гляди с двух последних бугорков соскользнёт. Короче, начальство ответ секретарши не устроил, стало оно допытываться, где председатель. Людка им и брякнула: «Уехал по делам в Африку». Так как ответ почему-то не последовал, она трубку и бросила. Через некоторое время глава появился опять же по делам у того начальника в кабинете. Тот на него так уставился, что наш стал себя оглядывать: что не так?

– Говорят, в Африку ездил? Уборочная идёт! Иль забыл?

– Да нет, хотел посмотреть, как у них дела идут.

– За чей счёт путешествовал?

– Вы же распорядились, на уборочную выделить средства на колхозные машины.

– Так это ж по району, а ты куда мотанул?

– А я чуть дальше, в Африку.

– Ну и как там у них? – заинтересовался областной.

– Молодцы, уборку закончили досрочно.

– Чего им не закончить, когда у них солнце круглый год.

– Да, дождей мало в этом году было, – вздохнул наш.

– А женщины какие, чёрные?

– Ну, солнце их на уборке прожарило.

– Одеты как?

– Да как? Чем жарче, тем одежды меньше.

– Поглядеть бы.

– А в чём проблема? Садитесь, довезу.

– Куда довезёшь?

– До Африки. Сейчас как раз мимо поеду.

Тут только начальник и заподозрил что-то неладное. Когда выяснил в чём дело, за голову схватился: «У меня сверху сведения по росту благосостояния народа спрашивали, а я им и привёл пример: «У нас люди деревенские отдыхать в Африку ездят. Вот и судите, как у нас в области колхозникам живётся».

МУЛЬТИК

«Все равны, как на подбор, даже взводный Аполлон», – шутили о втором мотострелковом взводе. Парни были что надо: рослые, плечистые. Просто заглядение. С такими данными и служба им давалась легко. Но как говорится: не было горя, да купила баба порося. Был в первом взводе пацан, которого назвать солдатом всё равно, что котёнка — собакой. Ни по каким параметрам к армии не подходил. Маленький, тщедушный — он ни на что не был годен. Подтянуться — до перекладины не достаёт, как не подпрыгивай. Пробежать – того гляди вещмешок придавит.

Первый раз увидев его, элитный взвод простодушно хохотнул. На что шпендик показал им кулак. Но когда взводный приподнялся — дал дёру. Несмотря на такой приём, этот малёк всё чаще оказывался около них. Несколько раз они невольно защищали его от обидчиков. Прибьют ненароком — в свидетели попадёшь. Потом полюбопытствовали у знакомых штабистов: откуда он взялся. Рост — метр с кепкой. Таких не призывают. Оказывается, сам напросился. На гражданке попал в дурную компанию. Они приспособили его под форточника: в любую щель мог пролезть. Но парнишка вовремя спохватился и, пока не замели менты или свои не прибили по пьяни, решил скрыться. Лучшего убежища, чем армия, не придумал. Эти сведения подстегнули интерес к пареньку. Ему бы со своим ростом прижухнуть да помалкивать, а он на рожон лезет. Синяки, один краше другого, расцветали на нём каждый день. Кому же первому пришла в голову дурацкая мысль: взять под опеку этого бедолагу? Скорее всего Ивану — деревенскому здоровяку. Он каждый вечер про своего котёнка Гришку рассказывал, по живности тосковал. Вот и нашёл в шпендике предмет заботы. Перво-наперво, как полагается в хозяйстве, кличку ему по душе подобрал — Мультик. Теперь надо было в своё стойло перевести. Взводный от предложения взять к себе Мультика опешил: «Этого мне только не хватало!» Но через неделю Иван убедил всех, что парня взять надо. Сделать из него человека и утереть нос первому взводу. Последние покрутили у виска пальцем и с облегчением избавились от такого «добра». С первого дня второвзводники поняли, что большая часть синяков была заработана Мультиком заслуженно. Пылинка не видна да выест глаза. «Приёмыш» предпочитал получить нагоняй, чем почистить обувь, убрать, как положено, постель. Иван ещё не забыл, как в деревне приучал телят к пойлу: носом в ведро, захлёбывайся, но пей. Так и здесь, на каждом шагу тыкал Мультика в его промашки. Держал, пока не сделает как положено. Тот шипел, извивался, как уж, но против силы не попрёшь. Около турника приспособили ему лесенку: забирайся и тренируйся. Каждый считал своим долгом на благо взводу чему-нибудь научить Мультика. Он, конечно, уступал коту Гришке в способностях к дрессировке, но это только раззадоривало Ивана и его сподвижников. Как известно: вода камень точит. Постепенно Мультик сравнялся со всеми в боевой и политической подготовке. И как раз вовремя. Нагрянула генеральская проверка. Через тайные источники разведали, на что главный западает. Оказалось, на строевую. Особенно любит, чтобы песня звучала. Взводный внимательно оглядел хлопцев, скользнул взглядом мимо Мультика. Тот, почуяв неладное, вытянулся насколько мог и встал поближе к Ивану. Лучше бы он этого не делал. Проигрывал рядом с детиной по полной программе. Взводный скривился, как от зубной боли.

– Строевую пройдём без Мультика.

Все молчали. И паренька жалко, и возразить нечем.

Каждый день отрабатывали строевой шаг. Мультик упорно не отставал. Вместе со всеми рвал сапоги о брусчатку. Первым не выдержал Иван:

– Надо Мультика брать. Из-за первого места предателем быть не собираюсь.

– Надо что-то придумать, чтобы его не заметили.

– Ну да. Под мышкой спрятать.

– Надо у клубных работников спросить. Они что-нибудь придумают, – предложил кто-то.

– Точно. Только у настоящих, городских.

Выхлопотали увольнительную для Артиста. Был один с такой кличкой. За что её получил – не знали. Но были же причины? Пусть отрабатывает: назвался груздём — полезай в кузов. Никто не хотел быть на его месте: вернётся ни с чем — позор и презрение.

Но всё-таки есть тайный смысл в именах и кличках. Справился Артист. Взводного в курс дела решили не вводить.

По всем показателям первый взвод и второй шли ноздря в ноздрю. Всё должна была решить строевая. Первый прошёл без сучка и задоринки. Второй понял: или пан или пропал. Взводный стоял впереди. Мультик пристроился сзади в последний момент. Был он начищен до блеска, как оловянный солдатик. Чеканили так, что дух захватывало. «Песню за-пе-вай!» И загрохотали басами: «Куда идёт король, большой секрет». И вдруг тонкий, пискляво-звонкий подхватил: «Большой секрет». И снова дружно: «Величество должны мы уберечь от всяческих ему не нужных встреч». При этом весь взвод выразительно повернул головы в сторону главного. «Ох, рано встаёт охрана», – пропищал Мультик. Последние слова песни заглушил хохот.

– Всё. До конца службы не отмоемся. Так в клоунах и проходим, – выходил из себя взводный.

И вдруг:

– Второй взвод! Песню повторить!

– На бис, что ли, – съехидничал Мультик.

Повторили. Главный вытирал от смеха глаза.

При награждении перед всем строем генерал пожал руку солдату второго взвода Александру Фомину, бывшему Мультику.

ПИСЬМО

«Мама совсем затосковала по деревне. В настоящем её нет, переживания, мысли – всё в прошлом. Она вся там, в далёком детстве. Вдруг начинает рассказывать, как поливали огород из копанок (ям, наполненных водой). Пугались лягушек, попадавших в ведро, выжимали тяжёлые намокшие подолы платьев. Или как собирали черёмуху, забираясь на дерево, обламывая кисточки и сбрасывая вниз на расстеленный платок. Потом спокойно, за разговорами и смехом отрывали и бросали ягоды в ведро. Я предлагала ей встать, прогуляться. Она с трудом отрывалась от своих видений:

– Зачем? Здесь же ничего нет. Только мёртвые здания.

– Но ты всегда любила Петербург.

– Я притворялась.

А недавно призналась:

– Не страшно мне умирать. Жить в немощи страшнее. Пожила, хватит. Только есть последнее желание – похоронили бы меня в родной землице. Знаешь, какая она мягкая, рассыпчатая, пахнущая. Я бы как семечко в ней лежала. А здесь – гиблое место – болото да кости чужие. Упросила меня вам написать. Может быть, возьмёте её к себе пожить. Правда, совсем слабая она стала».

Галина снова и снова перечитывала письмо: «Господи, куда её взять. Я целый день на работе, вечером внуки. Все удобства на улице. Видела тётушку только раз в жизни. Считай, чужие». Вспомнила, как мучилась свекровь, увезённая с родных мест сюда, в их деревню, под пригляд сына. Каждый день ходила, молила: «Отвезите меня домой». Но больше всего смущало, что тётушка представляла деревню, как идеальное место. Она не знала о забитых, заброшенных домах, кучах мусора, вываленных, где придётся. Галина сама давно уже жила наспех, ко всему приноравливаясь, стараясь не замечать покосившегося забора, грядок, разрытых курами, кучи навоза, которую давно пора вывезти. Представила, какими глазами посмотрит на неё тётушка, что подумает, каково ей будет у неё. В ней всегда жил страх перед городскими. Когда они приезжали, все её недоработки, хозяйственные недоделки кричали во весь голос: «Вот мы где!» И недуром лезли на глаза из всех углов. Галина, как улитка, пряталась в раковине отчуждения: «Скорее бы уехали». Больше всего не любила себя такую. Вот и сейчас она превращалась в приниженное существо. Сколько предстояло пробыть в таком образе? «Надо сказать Кате», – вспомнила она о дальней родственнице. Та уже была в курсе. Ей звонили. «Пока не знаю. Надо бабушку спросить. Да и как я с ними двумя управлюсь?!» Она жила с больной мамой, которая тоже требовала ухода. Так ничего определённого и не решили. Как всегда в однодневье обрушилась весна с субботниками и финишной подготовкой к экзаменам в школе, отёлом коров в хозяйстве. Тут ещё вода заливала двор, сарай, погреб. Письмо молча лежало на тумбочке. Возвращаться к нему не хотелось, да и не до того было. «Управлюсь, напишу», – неуверенно пообещала себе Галина. И всё-таки было не по себе: «Ты была у них. Тебя встретили как гостью дорогую, а ты?» Села, положила перед собой чистый лист. Слова не складывались. Внутри росло раздражение. Чувство недовольства собой скукоживало и ломало. Бросилась на диван, свернулась калачиком под одеялом – уйти, уйти от всего.

Через неделю пришло письмо. В нём были три строчки. «Мама умерла. Очень ждала вашего приезда. Помяните». Как жить?

Источник: http://orenlit.ru/tvorchestvo/novye-imena/amerikanka.html

 

Добавить комментарий


Анти-спам: выполните заданиеJoomla CAPTCHA
Баннер
Яндекс.Метрика

Последние комментарии


Баннер
Баннер

Мы в соцсетях

Мы в Инстаграм

Баннер

Бесплатные объявления